чайка

За гранью: «мемуары» доцента-расчленителя

Размышления о Соколове и природе человеческой

 Соколов-Наполеон на реконструкции Бородинского сражения в 2017 году. Фото : Михаил Воронин / «ВКонтакте»
Соколов-Наполеон на реконструкции Бородинского сражения в 2017 году. Фото : Михаил Воронин / «ВКонтакте»

Кто первый встал, того и тапки.

Кто красиво написал мемуары, тот и на коне. В мундире Наполеона. В фетровой треуголке. Даже если он – последний подлец, даже если он – убийца.

Потому что, разумеется, во всех мемуарах главная фигура и главный действующий герой – автор. Это ОН вспоминает, это ОН всех оценивает, ОН высказывает свою точку зрения. И, уж если мы читаем сии мемуары, значит, нам автор априори интересен, важен. Нам не жалко потратить драгоценное время на его писания и заплатить деньги за книгу. Тому, кто это пишет, то и нужно – остаться в центре внимания. На коне.

Вы, конечно, уже поняли, о ком я. Об историке-расчленителе  (так именуют его средства массовой информации) Олеге Соколове, убившем  Анастасию Ещенко.

Признаюсь, эта история с историком меня потрясла. Вот уже третий месяц я отслеживаю последние новости на эту тему, и они снова и снова дают мне богатую пищу для размышлений и переживаний. Потому что как в песне:

И чего-то нет. И чего-то жаль. И куда-то сердце мчится вдаль…

Каких размышлений? Что мне этот человек, я его знать не знаю... Размышлений о человеческой природе. Подлой человеческой природе. С которой, если не бороться, она разрастается, как грибница поганок, и уже не знает берегов. И человеку уже кажется, что он не тварь дрожащая, а право имеет.

Collapse )
чайка

СТРАДА ПОЭТИЧЕСКАЯ

«Шестидесятые, как времена.
Поэзия страну встряхнула за уши».
Евгений Евтушенко

Сегодня иногда задаются вопросом, что случилось с нашей поэзией? Почему в 60-е годы поэт мог собирать стадионы, а сейчас и камерные залы заполняются кое-как? Куда подевался интерес публики?
По-моему, ответ очевиден. В 60-е годы мы наблюдали гипертрофированный интерес к поэзии, не вполне нормальный. Тогда поэты – люди, которые по большому счёту являются маргиналами, вдруг стали собирать стадионы, как учителя и пророки. Конечно же, потому, что настоящие учителя и пророки в это время сидели в тюрьмах или психушках, были совершенно изолированы от имеющих уши или просто держали язык за зубами. Книги, которые говорили что-то по-настоящему полезное для души, были запрещены. Понятно, что у людей в массовом порядке наблюдался духовный голод, у них не было духовной пищи. Поэтому они собирали крохи этой пищи везде, где придётся – в выхолощенном советском кино, в звенящих лозунгами постановках театра, в литературных журналах и, конечно, на выступлениях поэтов.
Тем более, что в 60-е годы слегка приоткрыли шлюзы. И народ жаждал слова Истины. В такие моменты и у пишущих и у слушающих (читающих) обостряется слух к аллегориях, намёкам, контекстам. Например, вполне безобидные строки «Замки стареют, ветшают заветы – жить беззаветно по силам едва…» можно было прочитать и как политический призыв. В том плане, что «ленинские заветы» (советский стереотип) износились и пришли в негодность и «жить беззаветно», отдавая весь свой  комсомольский или коммунистический пыл Родине, уже едва ли возможно.
В грохочущей газетно-телевизионной лжи люди хотели и искали крамолу, потому что душа восставала против фальши. Они находили крамолу даже там, где её не было – в стихах Вознесенского, Евтушенко, Окуджавы, Ахмадуллиной.  Крамола была, например, у Наума Коржавина:
Мне жаль вас, майор Гагарин,
Исполнивший долг майора.
Мне жаль... Вы хороший парень,
Но вы испортитесь скоро.
От этого лишнего шума,
От этой сыгранной встречи,
Вы сами начнете думать,
Что вы совершили нечто,-
Такое, что люди просят
У неба давно и страстно.
Такое, что всем приносит
На унцию больше счастья.
                   «На полёт Гагарина»

Но после арестов и отсидок такие поэты разделяли своё творчество на официальное и неофициальное (самиздатовское, доступное малому числу).
Кстати, похожий поэтический БУМ наблюдался и в 20-е годы XX века. Я думаю, по тем же причинам. Когда у людей рушатся идеалы, они ищут слова Истины, без этого слова жить трудно. Похожее отношение к поэтическому слову можно наблюдать и в тюрьмах, лагерях, то  есть в условиях обделённости, духовной нищеты.
Сегодня для того, чтобы повторить всплеск интереса к поэзии, похожий на 20-е и 60-е годы, нужно, как минимум, опять выстроить кастрированную идеологию, запретить ряд книг и прочее. Надеюсь, это невозможно. Не хотелось бы повышать интерес к поэзии такой ценой. Сегодня ситуация иная.
Шлюзы открыты настолько, что нас этим потоком просто снесло. В таких бурных течениях наверх подымается обычно грязь – графоманское, пошлое, неумное, среднее… Всего этого столько, что искать настоящее – всё равно  что искать иголку в стоге сена или жемчужину в куче компоста. В такие периоды потенциальный слушатель инстинктивно сужает свой интерес к слову, чтобы не наглотаться всякой дряни. Наверное, это нормальная защитная реакция. 
Кстати, надо отдать должное, нынче отдельные представители поэтического цеха тоже собирают, если не стадионы, то филармонические или другие залы, например, раздеваясь перед публикой или применяя другие приёмы эпатажа. Об этом и говорить особо не хочется. Не хотелось бы повышать интерес к поэзии и такой ценой.
Но есть  и другие, ставшие популярными, имея при этом очень невысокого качества тексты. Это тоже любопытный феномен, анализируя который можно сделать неутешительный вывод – примитивное стихосложение сегодня отвечает низкому вкусу публики, которая просто не может оценить настоящую поэзию. Ей она кажется сложной, заумной, непонятной, скучной: «А Мурку можешь?»
Что же остаётся? Смириться? Ни в коем случае! Просто заниматься рутинной каждодневной работой по просвещению. Сеять и сеять зёрна вкуса, понимания, сопереживания. Это трудно и неблагодарно. Но нужно. Хотя, кстати, почему неблагодарно – очень благодарно! Знаю по опыту – люди запоминают такие встречи на всю жизнь.
Ситуация, наверное, могла бы поменяться в лучшую сторону, если бы в системе образования ввести основы греческого и латинского языка, древнерусского языка, предмет история искусств, музыку, танцы, уроки этикета. И, конечно, пересмотреть методики преподавания литературы, её уроки сегодня в большей степени отбивают интерес к чтению, нежели его развивают. Поэтому что-то нужно делать и для того, чтобы наши министерства как-то хотя бы приблизились к пониманию этой проблемы.
Знаете, с какой фразы начинал читать ребёнок в церковно-приходской школе (которые мы сегодня по сложившемуся, увы, стереотипу мажем чёрной краской)? «Блажен муж иже не иде на совет нечестивых». Чтобы прочесть это начало псалма, надо было понимать прекрасный, сложный и возвышенный смысл прочитанного. Это не примитивное – «Мама мыла раму».
Не хотелось бы заканчивать на печальной ноте. Надежда умирает последней.
Как говорил Александр Сергеевич Пушкин «Нет, весь я не умру… доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Сегодня – он не один. Сегодня БУМ наблюдается не среди читающих, а среди пишущих. Вращаясь в этой среде, я знаю по-настоящему интересных поэтов, глубоких, умных, талантливых. Тех, кто платит за своё вдохновение высокую цену страдания (а без страдания нет поэта. Трудно поверить, что Пушкин написал свои «Маленькие трагедии» шутя, от нечего делать). Любопытно, что в слове страдание – есть и выстраданное и страда, то есть напряжённая большая работа.
Так что пока с нашей поэзией всё в порядке!


Пушкинский праздник в Полотняном Заводе - 2017
чайка

Хармс

Поистине Дух дышит, где хочет... Вот нашла текст бедного Даниила Хармса, умершего в 1942 году во время блокады Ленинграда, в наиболее тяжёлый по количеству голодных смертей месяц, в отделении психиатрии больницы тюрьмы «Кресты», куда он попал по доносу "за пораженческие настроения". Кстати, настоящая фамилия поэта - Ювачёв. Хармс - псевдоним, скорее всего от английского слова - "harm" (напасти) - "harms" (много напастей). Так и вышло - напастей было много.

«Господи, пробуди в душе моей пламень Твой.
Освети меня Господи солнцем Твоим.
Золотистый песок разбросай у ног моих,
чтоб чистым путем шел я к Дому Твоему.
Награди меня Господи словом Твоим,
чтобы гремело оно, восхваляя Чертог Твой.
Поверни Господи колею живота моего,
чтобы двинулся паровоз могущества моего
Отпусти Господи тормоза вдохновения моего.
Успокой меня Господи
и напои сердце мое источником дивных слов
Твоих.

чайка

Сергей Шарапов, Марина Улыбышева «Бедность и богатство» - Радио ВЕРА

чайка

Про платье в горошек

Шила мне мать на машинке ножной платье в горошек.
Я же кроила и в чане варила джинсы из корда.
Жизнь моя – грошик, сухарик ржаной, крепкий орешек
строила мне то – воздушный дворец, то – козью морду.

"Ма-му" и "ра-му" писала, и драму любви – под диктовку.
Друг мой был дик, как за домом пустырь… и атеистом.
Юные ленинцы строились в ряд, кричали речёвку.
Я, как всегда, обреталась в хвосте: не выдалась ростом.

Мать говорила, зубри бухучёт: дебет и кредит.
Я же  кораблик пускала в ручье, марала бумагу.
Как на мой счёт злопыхали золовки: - Девочка бредит!
Брежу и грежу! О, дайте мне срочно медаль за отвагу!

Эту прекрасную, страшную сказку не любо, не слушай.
Как было странно куда-то трястись в казённом вагоне.
Панцирь сдирая, улиткой  душа выползала наружу.
Эй, в догонялки! Догонишь меня? Нет, не догонишь.

Кубарем мчалось, носило обновки из ближней старьёвки,
кашки-ромашки тащило домой, жучков подбирало
детство моё, непосредство моё, любопытство моё.
Не умирай, говорила я небу – не умирало.

Мир мой кроил неумелый портной: криво и косо.
Сальдо и бульдо пора подводить, брутто и нетто.
Мать на погосте лежит. На фото – русые косы.
Платье в горошек лежит в сундуке. Раз и надето.
чайка

Как пили вино, под вино пели песни свои...

Как пили вино, под вино пели песни свои,
бокалы звенели, стаканчики дробно стучали…
Она на него посмотрела глазами любви.
И он на неё посмотрел, но – глазами печали.

Как тёмен был взгляд, горек чай, ночь, как сажа, черна.
Несладко пилось, зато пелось протяжно и сладко.
И пела, звенела, гудела, дрожала струна,
как мёд на губах, тихо таяла ночь без остатка.

И ночь просочилась меж пальцев и канула прочь.
В прихожей друзья обнимались, прощались, кричали…
И жизнь бесконечной казалась, как чёрная ночь.
И можно, казалось, прожить без любви и печали.

© Copyright: Марина Улыбышева
http://stihi.ru/avtor/ymarina